20 Ноябрь 2014, 12:41

Штрихи к портрету Зарамука Кардангушева.


В 2008 году в Кабардино-Балкарии состоялись празднования 90-летнего юбилея Зарамука Кардангушева, который Kar1лично присутствовал на мероприятиях в его честь. К юбилейной дате  вышли публикации,  ставшие заметным  событием  в культурной жизни республики. Приведённые ниже статьи  стали шрихами к портрету одного из выдающихся сынов своего отечества – Зарамука Кардангушева.

 

 

Зарамук Кардангушев: человек-легенда

 В предыдущем выпуске «Унивеситетской жизни» мы сообщали о том, что Зарамуку Кардангушеву — основоположнику адыгской фольклористики   — исполнилось 90 лет. Были опубликованы материалы Адама Гутова, Аслана Ципинова, Мурата Табиша, Беслана Ашхотова об этом поистине удивительном человеке. В текущем номере газеты мы публикуем интервью с Зарамуком Патуровичем — он ответил на наши вопросы сразу после юбилейных мероприятий.

 

- Зарамук Патурович, расскажите, пожалуйста, как прошло ваше детство?

- Я родился в селении Псыгансу. Мне было всего шесть месяцев, когда умер мой отец. Мне рассказывали, что он очень переживал, что я буду расти без отца.

Я был девятым ребенком в семье, а восьмому — было уже около 6 лет. В это время мой самый старший брат Миша служил в войсках Назира Катханова. У нас было неплохое хозяйство: одна лошадь, семь буйволов, несколько баранов. По тем временам можно было жить. На следующее утро после смерти отца мать была вся в слезах: умерли все наши буйволы. У кабардинцев есть выражение «Мылъкур зейм дэкIуэжащ» («Все богатство ушло с тем, кто его копил»). Наше семейство переживало трудное время. Бывало время, когда нечего было есть. Я учился в пятом классе, когда мама ушла из жизни. Сразу после окончания 6-го класса мой старший брат забрал меня в Нальчик, и я поступил в Ленинский учебный городок в подготовительную группу.

- Какие предметы вам больше всего нравились?

- Я больше увлекался кабардинским языком, литературой. Со мной в одном классе учились Мурат Болов, Залимхан Аксиров, теперь известный драматург. У нас был хороший класс. Проучившись один год в Ленинском городке, вернулся домой на каникулы, там я встретился с друзьями, одноклассниками. Я был очень шустрым, увлекся этой свободой, общением с друзьями и не поехал продолжать учебу. В 1933 году мой брат снова приехал и забрал меня для поступления. Он очень хотел, чтобы я получил образование. На рабфаке в Пятигорске я также проучился один год. Это было тяжелое время — людям практически нечего было есть. На рабфаке преподавал Тута Борукаев. Мой брат познакомил нас с его семейством, с женой, дочкой Унагасовых, моей односельчанкой. И попросил иногда кормить меня, если я зайду. Кроме того, на рабфаке заведующим работал большой друг моего брата Мурида — Бидола Бетрозов. Он тоже обещал помочь, если понадобится. Но в то время всем было трудно, и я так и не решился идти к кому-то. Все учащиеся целыми днями проводили на Машук-горе — добывали для пропитания кизил. Утром на перекличке почти никого не было. На обед каждому давали по половине вареной кукурузы…

Потом я вернулся домой. Проработал год учетчиком в 7-й бригаде, на второй год начал работать разносчиком трудодней в колхозе. И в то время даже не думал, что когда-то буду учиться в ГИТИСе.

- А как получилось, что вы туда поступили?

- Я продолжал работать в конторе. Однажды мой брат  позвал меня к себе и сказал, что к нам в Псыгансу приехал Андрей Андреевич Ефремов, а с ним  — Аскерби Шортанов. Они проводят отбор студентов для учебы в театральном институте в Москве и мне обязательно нужно пойти и попробовать.

- Как вы отнеслись к тому, что это был отбор именно в театральный?

- Единственный раз к нам в село привезли спектакль «Аул-Батыр», и я посмотрел его. Мне казалось, что ничего более удивительного быть не может. Это — во-первых. Во-вторых, когда я учился в школе, я несколько раз принимал участие в небольших школьных пьесах, которые ставили учителя. Помню, играл  мальчика Мурата в пьесе «Красный герой» — автора ее уже не помню. Тогда районным центром был Старый Черек и однажды там, в клубе, поставили этот спектакль. Среди присутствовавших был Бетал Калмыков. После просмотра постановки он поручил Афаунову купить мне одежду. Тот приехал к нам, взял меня с собой, и мы отправились в Нальчик. Раньше на улице Кабардинской работал магазин национальной одежды. Там меня и одели…

В общем, можно сказать, что мне была интересна актерская работа, и я пошел на пробы.  Ефремов предложил мне что-нибудь спеть. В ту пору очень популярна была песня «Нэкъуэлэн». Когда я допел первый куплет, Ефремов прервал меня и сказал: «Поедешь с нами». Итак, я поехал в Москву с шестиклассным образованием.

- Трудно было учиться в большом городе?

- Мой брат в то время работал управляющим в Росснабсбыте и помогал всем, чем мог. Среди моих однокурсников были и бывшие учителя, и специалисты, окончившие техникум, и даже бывший завмаг. Я был самый молодой, и на первом курсе мне было тяжелее всех, я не успевал за лектором, не все понимал. После первого курса из группы Ефремова было отчислено 14 человек. Андрей Андреевич из-за этого очень переживал. На втором курсе на эти места набрали новую группу. Многим казалось, что выучиться артистом ничего не стоит, на самом деле, было нелегко. На втором курсе провели добор — в институт прибыли Мурат Болов, Азрет Аталиков, Башир Сонов и другие. Хотя на первом курсе я отставал, уже на втором догнал своих однокурсников и неплохо учился, а на третий год мне начали выдавать сталинскую стипендию за отличную учебу. Так я учился последние три года.

После четвертого курса на очередных каникулах уехал домой, откуда направился к родственникам по матери в Кахун. Там жил мой дядя. Свою мельницу он отдал колхозу, а сам  работал там мельником с Амирханом Хавпачевым. В выходные Амирхан собирал народ и рассказывал интересные истории. В один из таких дней  среди его слушателей оказался и я. Тогда я и услышал рассказ про Каншобия и Гошагаг, и подумал, что он мог бы стать хорошей основой для пьесы. В  последующие два месяца я и занялся ее написанием. Как только вернулся в Москву, принес пьесу Ефремову. Он посоветовал показать ее автору «Кремлевских курантов», но тот только и сказал: «Хорошо, молодец, пиши». Затем меня направили к поэту Михаилу Голодному, который отнесся ко мне более  внимательно, сделал некоторые замечания, дал советы. Сам Ефремов тоже помог, но ведь они-то не знали языка и не могли понять всех тонкостей. В основном их помощь пригодилась мне при постановке пьесы. После того, как я до конца все проработал, показал ее своим друзьям, одноклассникам — они встретили пьесу аплодисментами. А потом ее еще и утвердили как выпускную дипломную работу. Говорили, что это произошло впервые — когда написанная студентом пьеса стала в итоге дипломной.

- У вас был любимый преподаватель?

- Очень подружился с Ефремовым, он всегда помогал и словом, и делом.  Среди наших преподавателей был молодой армянин, он учился на 5 курсе в консерватории. Однажды он спросил: «Кто умеет петь?». Ему показали меня. Впоследствии он записал несколько моих песен и одну мелодию песни-плача, которую, кстати, выпустили за границей. За это он подарил мне авторучку, что в те времена было большой редкостью.

Общался я и со знаменитым  композитором Арсением Аврамовым. Мы несколько раз встречались, он говорил, что хочет приехать в нашу республику и поработать здесь.

Ольга Владимировна Рахманинова преподавала сценическую речь. Она звала меня ласково — сынок: «Ты еще не знаешь, сынок, как тебе трудно придется в институте, я договорюсь в консерватории — лучше переводись туда. У тебя изумительный голос». Но я не последовал этому совету, окончил институт и никогда не жалел о своем выборе. Потом от Гиппиус я слышал: «Консерватория портит: привозят из провинции соловья, увозят воробья».

Кроме того, на первом курсе у нас преподавал Абубекир Гукемухов, ему я больше доверял свои стихи; он ко мне относился очень хорошо. После окончания института мы вернулись в родную республику и поставили четыре спектакля.

Спектаклем «Каншобий и Гошагаг» открыли первый профессиональный драматический театр, показали «Женитьбу Фигаро» Бомарше. Помню, как  после первого показа «Каншобий и Гошагаг» ко мне подошли Али Шогенцуков и Хасан Эльбердов, обняли и  поблагодарили за «настоящий профессиональный кабардинский спектакль». Так мы поработали только месяц. Уже все знали, что скоро начинается война, и нас начали призывать на службу. Управление по делам искусства пожаловалось в обком, почему, мол, военкомат призывает артистов. После этого военком позвонил в краевой военный округ в Краснодаре, но там не поддержали просьбу…

Я попал в 204 воздушно-десантную бригаду парашютистом. В течение месяца нас обучали сборке парашютов. Помню, как с нас взяли расписку, что за наши жизни ответственность никто не несет. Я был среди тех, кто оборонял Чернигов; помню этот город — среди развалин стоял единственный уцелевший магазин, но мы все равно выполняли приказ — не сдавать город, защищать его до последнего. Много раз я смотрел в лицо смерти. Помню, как осколок мины попал мне в ногу, и я не мог остановить кровь, отжимал портянку и снова одевал сапоги. Однажды двенадцать  дней подряд ничего не ел. Меня, можно сказать, спасли два красноармейца, я их встретил случайно — они варили грибы, угостили меня…

- После войны вы вернулись в родной театр?

- Да, вернулся, но к этому времени для меня места в театре уже не было. Объяснили это тем, что уже проведена тарификация и есть вакансии только по самой низкой категории — с оплатой 60 руб. в месяц. Жене моей назначили 50 руб., я тут же ушел. Устроился в магазин и работал там около года завмагом. Чуть ли не каждый месяц меня вызывали в обком, отчитывали за то, что не работаю по специальности. А у меня были свои условия — вернуть два моих дома, гонорар за первую постановку «Каншобий и Гошагаг», но дальше обещаний дело не шло. Жена сетовала, что я забыл театр, и вместо того, чтобы заниматься любимым делом,  таскаю мешки. Однажды, когда я вернулся с работы, дома не было ни вещей, ни жены — их забрали из обкома в Нальчик. Вернувшись на работу, я написал отчет и поехал за ними. Так я вернулся в родной театр. Но все же там не выполнили своих обещаний. У нас был маленький сын. Помню, как он однажды спросил у меня: «Папа, а из чего делают белый хлеб?». Мне нечего было ответить. Вскоре моя жена заболела и скончалась. Меня уже ничто не удерживало в театре — и я ушел…

- Расскажите, пожалуйста, как вы начали ездить в этнографические экспедиции?

- После ухода из театра некоторое время я вообще ничем не занимался. Однажды до меня дошли слухи, что собирается правительственная экспедиция по сбору нартского эпоса во главе с Аскерби Шортановым.

Тогда я пошел к заместителю председателя Совета министров Кудряшову, представился и объяснил ему, что для моего дальнейшего творчества было бы полезным изучение  родного фольклора, и он тут же записал меня в экспедицию. Туда еще входили первый заслуженный учитель Джамурзаев, Х.Шогенов, М.Керимов, который был арабистом, читал и переводил надгробные арабские записи, З.Аксиров, А.Альбеков, Б.Куашев. Я записывал все предания сказителей каждый вечер, дабы ничего не упускать. Весь собранный материал мы потом сдали в научно-исследовательский институт. Вскоре меня пригласили туда работать. До сих пор в КБИГИ пользуются тем материалом, который я тогда привез. Слово в слово я записывал рассказы сказителей. В такой работе все должно было быть досконально точно. В одном из своих выступлений Заур Налоев сказал:  «Самая надежная информация и материалы у Зарамука».

Мы были неразлучными друзьями с Беталом Куашевым, он знал, что я пою. И когда объявили конкурс песни по радио к празднику 400-летия присоединения Кабарды к России, он привел меня туда. Я спел две песни и занял первое место, но мне так и не дали заслуженного места и даже не включили в список участников делегации в Москву.

В это время я по делу зашел к Т.Мальбахову. В разговоре с ним  упомянул, что хочу перевести историю адыгейского народа с русского на кабардинский. Мальбахов сообщил о моих планах Камбулату Керефову, под руководством которого я принялся за перевод. И как-то на встрече с Темборой Кубатиевичем он поинтересовался, ездил ли я в Москву. Когда я ответил отрицательно, он позвонил Кешокову. Затем по указанию Мальбахова меня включили в состав делегации как члена Союза писателей. Мы поехали в Москву, выступали, пели старинные песни.

- Сейчас существует мнение, что сохранить родной язык становится все сложнее, и люди, к сожалению, утрачивают свои обычаи и культуру. Что вы думаете по этому поводу?

- Я считаю, что это очень печально. Все начинается с детства, с семьи, с воспитания матери. К тому же, кабардинский язык очень сложный, если с детства не впитать любовь к нему, потом уже выучить его будет достаточно сложно.

Кроме того, республика у нас маленькая, мы являемся частью большой страны, и постепенно впитываем чужие языки, одежду, нравы, постепенно теряя свои. Я думаю, мы еще лет пятьдесят будем знать свой родной язык, а что будет дальше — неизвестно. А ведь все так несложно — разговаривайте со своими детьми на родном языке. В первую очередь, это следует делать матерям.

- Вы поддерживаете контакты с адыгами, проживающими за рубежом?

- Конечно, я даже помню, когда начали налаживаться связи с диаспорой. Это было время моей работы в институте. Ко мне в кабинет вошел молодой человек и передал две кассеты. «Это от адыгов, живущих за границей, — сказал он. — Здесь  песни и обращение к вам». Я начал слушать, запись длилась два с половиной часа. «По мнению англичан, нас как нации уже не существует, что нет больше кабардинского языка, — говорилось в записи. — Но мы настраиваем радио и слышим кабардинскую музыку, родную речь…» Несмотря на то, что многие были против, я отвез эти кассеты Мальбахову. Как раз в  это время у него проходило заседание бюро. В скором времени впервые в Иорданию отправилась официальная делегация: Камбулат Керефов, Мухамед Шогенов и я. Это было, можно сказать, началом контактов с зарубежными адыгскими диаспорами.

Ко мне приезжали адыги из Голландии; навестил представитель рода Мартазовых из Канады. Я ему показал места, где жили его предки, дал им записать родовую песню-плач. Кстати, он разговаривал со мной на хорошем кабардинском языке, в отличие от голландца, который с трудом выражал свою мысль. Он говорил, что все члены его семьи хорошо знают родной язык: «Это все, что у нас осталось, если мы потеряем родной язык, нас как нации больше не будет. И пока я жив, мои дети будут говорить на родном языке».

- Зарамук Патурович, у вас есть любимые писатели?

- Чехов, Шолохов, Горький. Обожаю классику. Сейчас, к сожалению, мое зрение ослабло, я не могу много читать, но стараюсь просматривать газеты, иногда смотрю новости.

- Какие национальные блюда предпочитаете?

- Сейчас конечно, такие блюда в семьях реже готовят, но я всегда любил и люблю гедлибже с пастой.

- Вы умеете танцевать?

- К своему стыду — нет. Я всегда очень стеснялся выходить в круг.

- Какие человеческие качества вы уважаете, а какие не приемлете?

- Мне нравится в человеке наличие чувства юмора, люблю порядочных, воспитанных людей. Не терплю ложь — считаю это крайностью.

- Ваш любимый праздник?

- Новый год и 8 марта.